Вот не было печали, — шепнул Сусалин.

А! Марья Пантелеевна! Прогуливаться изволите? — приветствовал Григорьев.

Нет, по делу вышла, купить кой-что надо! — уклончиво заявила Марья Пантелеевна.

— Доброе дело!

А! вы богатые! — подхватил Сусалин. — Уж до получки покупаете…

— Богатая, да не на ваши деньги, — оборвала она его и прибавила наивно: — а разве уж была получка?

— Была, мамочка. Вот кстати и пойдем вместе домой. Зачем же ты ребенка-то с собой таскаешь? — рассудительно прибавил папка.

Мы, папуся, тебя все ждали, озябли! — выдала Милка.

Сусалин схватился за бороду и свистнул:

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Простились. Разошлись.

Всю дорогу молчали. Папка шел, как виноватый, опустив голову, стараясь уходить вперед, чтобы не начинался разговор. Милка дула себе в худенькие кулачки. Мать была довольна: она спасла и папку и получку.

— Ну, садись, Лукулл, — сказала она, когда вошли в сырую, затхлую комнату и зажгли свечку.

На столе стояли сороковка водки, бутылка пива и тарелка, с огурцами и с ветчиной.

— Э! Откуда это у тебя, мамочка?

— Заняла рубль. Знала, что деньги будут. Садись, закуси. Без машины, не взыщи. А я самовар поставлю.

Шумит самовар. Папка закусывает. Ест и Милка. Мама успела уже натереть ей ноги водкой, успела и за гостинцем сбегать. Тепло разливается по телу от горячего чая, и так сладко-сладко, вот тут, перед самоварчиком, перед ясной свечкой. Мама говорила раньше, что как спасет получку, так и праздник будет. Значить, теперь праздник. А что такое праздник?