Громкие голоса доносились от типографских дверей.

Понимаешь, дурова твоя голова, один графинчик раздавим — и больше ни-ни!

— Это Сусалина голос, — шепнула мама.

— Сказал не пойду! И не пойду! Вот и сказ весь.

— Молодец папка! — шепнула опять мать.

— Какой папка хороший! — шепнула и дочь и в радостном трепете прижалась к матери.

— Да ведь только один! Понимаешь — один! — уговаривал Сусалин.

— Знаю я этот один. А там пойдет и два и три… А потом еще пиво, лаком покрывать… А потом домой опять ничего!

— Ай да папка! Милый папулечка! — шептали мать и дочь, сплоченные теперь дружбой, сплоченные единою целью и общим восторгом.

— А Максимыч нам, понимаешь, расскажет, как это, значить, хорошо, что тройственному союзу нос утерли, и как эта самая Франция теперь гордиться может…

— Ну его к шуту, Максимыча твоего!

И машинка вальс сыграет… Знаешь, «Невозвратное время…» та-та-ти-и-и, та-та-ти-и-и, — запел Сусалин.

— Нет, нельзя. Дома ждут.

Ну, и подождут… Что ж такое? Наплевать!.. Ничего.

Ничего-то ничего, да гуляла отчего? — пробалагурил Григорьев.

А что дома не была, оттого и гуляла, — отшутился Байков.

Бодрости у него теперь было много: деньги в кармане ест, на работу завтра не итти, — вот и весело! Он думал отшутиться, чтобы отвязаться от них; но шутка сразу сблизила его с товарищами, свела на общую линию и ослабила в нем энергию и решимость. Он сдался.

А ну вас, черти, ко всем дьяволам! Только чур один единственный! И больше ни Боже мой ни в рот ногой!

Ни в каких случаях… милостивые государыни и милостивые государи… коман ву портэ ву на Васильевском острову…

И, продолжая рифмованную тираду, Сусалин двинулся вперед, задавая такие прыжки, что ему позавидовали бы козлы всего света.

III

И они двинулись — и мать и дочь. Они выступили из тени подъезда и спешно пошли наперерез им. Вот уж ясны лица папки и Григорьева, и еще лучше видно, как брызжет слякоть из-под ног Сусалина. Те узнали их и задержали шаг.