Флотская мода, несколькими годами позднее всколыхнувшая этот город, столь радикально чуждый всем морям, тогда еще лишь подступала, как смутная угроза, но я не умела шнуровать ботинки морским узлом, и трагичнее этого было лишь то, как на мне сидели левайсы, которые моя мать исправно покупала мне в те годы. Однако пижоны, похоже, были генетически запрограммированы на обнаружение круглой попки даже в крайне неблагоприятных условиях: довольно скоро ко мне подошел первый, еще страшнее меня, еще ниже меня, еще толще меня — и намного глупее меня, — с которым, однако, был друг, знакомый с двоюродным братом одного действительно классного парня, блондина в неизменных хлопковых теннисках очень ярких тонов с белым воротничком и номером на спине: потом выяснилось, что все они были регбисты. Блондина звали Начо, он учился на факультете управления Католического университета, ему было девятнадцать и у него был «форд-фиеста» последней модели, цвета металлик, со множеством прибамбасов, кроме того, за парнем водилась славная привычка оплачивать столько джин-тоников, сколько я пожелаю между одним засосом и другим, как у нас тогда назывались поцелуи. Когда мы начали встречаться, он первым делом втолковал мне, что «Топаз» — образцово провинциальное место.

— Тут неплохо оттянуться, баб много, но, как бы это сказать, обстановка пошлее, чем маков цвет.

Тогда я стала заглядывать в бар поблизости, вниз по улице Оренсе, притом что тот, как две капли воды, походил на самые вульгарные кабаки моего квартала. Заведение очень маленькое, на пару столиков, у барной стойки — баррикады, так что большинство посетителей выходили выпить в мрачный подвал с бетонными стенами. Названия у бара не было, но все называли его «Пичурри» в честь игрока регби, его основателя, и в скором времени я изобрела достаточно аргументов, чтобы в собственных глазах упрочить славу этого места для избранных. И вот там-то, на пике самообольщения, куда я загнала себя, случилась неизбежная развязка.