Не отрывая взгляда от пожухлой травы, она очень медленно стянула одну перчатку, затем вторую и с рассеянным видом сунула их в карман манто. У неё были белые, прекрасно ухоженные руки с великолепным маникюром.

Затем она заговорила.

— Авраам! — воскликнула она звенящим голосом. Имя супруга было произнесено ею величественно и в то же время с какой-то свирепой доверительностью. — Авраам! — её хорошо поставленный голос отражался многократным эхом от мраморных памятников и катился по невысоким холмам кладбища. — Выслушай меня, Авраам!

Она набрала полную грудь воздуха и, игнорируя могильный камень, обратилась прямо к земле, под своими ногами:

— Ты должен помочь мне, Авраам. Неприятности, сплошные неприятности… Я старая, я нищая и ты бросил меня одну на целых пятнадцать лет. Театральный тон совсем исчез из её голоса. Она заговорила тихо и чуть нетерпеливо, так как говорят жены, жалуясь своим мужьям. — Во-первых, деньги. Всю свою жизнь ты не зарабатывал меньше полутора тысячь в неделю, а теперь ко мне пристают по поводу квартирной платы. — Губы мадам Решевски презрительно скривились, когда она представила тех ничтожных людей, которые стучат в её двери в первый день каждого месяца. — У тебя был свой выезд, Авраам. И ты всегда содержал не меньше четырех лошадей. Куда бы ты ни направлялся, все говорили: «Это едет Авраам Решевски». Когда ты садился за стол, с тобой вместе садились ещё пятьдесят человек. Ты пил вино за завтраком, обедом и ужином, а полсотни человек всегда пили вместе с тобой. Я подарила тебе пятерых дочерей, и только Богу известно, сколько дочерей принесли тебе другие женщины. И все, все твои дочери, едва начав ходить, получали наряды прямиком из Парижа. Кроме дочерей у тебя были и сыновья числом шесть. Каждый из мальчиков имел частного учителя, приглашенного их Гарварда. Ты ел в самых лучших ресторанах Нью-Йорка, Лондона, Парижа, Будапешта, Вены, Берлина, Варшавы и Рио-де-Жанейро.