Ты поглотил прекрасных яств больше, чем любой другой из живших на земле людей. У тебя одновременно было два зимних пальто, подбитых мехом норки. Ты одарил бриллиантами, рубинами и нитками жемчуга такое число женщин, что из них можно было бы составить целых три балетных труппы! Иногда ты платил за железнодорожные билеты одновременно пятерым дамам, которые тащились следом за тобой через весь континент. Ты ел и пил, и всегда, вплоть до самого дня своей смерти держал на коленях свою очередную маленькую дочурку. Одним словом, всегда ты во всех отношениях жил на земле, как король. — Мадам Решевски осуждающе качнула в сторону могилы головой и продолжила: — А как же я? Как твоя жена? Где плата за её труды?

Мадам Решевски решительно подошла ещё ближе к могиле, и непосредственно обратилась к тому месту, где по её расчетам, должна было находиться лицо супруга.

— Король до последнего дня жизни. Король, окруженный вниманием специально выписанного из Вены специалиста, трех дипломированных медицинских сестер и четырех консультантов. Старик семидесяти семи лет, полностью истощивший себя едой, питьем и любовью. Вы можете спросить, как он был похоронен… Он и похоронен был, как король. Три квартала. Процессия за твоим гробом тянулась по Второй авеню на три квартала. Тысячи взрослых людей — мужчин и женщин — средь бела дня рыдали в свои носовые платки. А как же я? Как же твоя жена? Забыта!! Деньги потрачены, театра больше нет, муж умер. Даже страховка, и о той не позаботились… Мне осталось лишь одно — дети.

Мадам Решевски одарила супруга ледяной улыбкой и продолжила свою речь:

— А все дети — точная копия их отца. Эгоисты. Думают лишь о себе. Они глупы и совершают безумные поступки. Якшаются со странными людьми. Весь мир стоит на краю гибели, и твои дети ведут гибельный образ жизни. Алименты, кино, проблемы с девками, и никаких денег… Никаких… Наши родственники умирают в Германии. Пятьсот долларов могли бы спасти им жизнь. Но у нас нет этих пяти сотен долларов. Я с каждым днем становлюсь все старше… Те, кто могут помочь, не хотят этого делать, а те, кто хотят — не могут.