Я бы с удовольствием выпил с Петровичем, хороший, чувствовалось, старик, – да и сам он, по-моему, выпить бы не отказался… тоже по виду из малопьющих – сколько не выпьет, все мало… но дело здесь было вот в чем. Денег у меня оставалось – рваный, – это мы так рубль называли, хотя тот рваный был потяжелее, чем сегодня пятьсот; это значило, что сдвои я сейчас с Петровичем – и я остаюсь на нулях, голый Вася, причем с человеком мне по существу незнакомым; а если я вступлю этим рублем в долю со своими ребятами, то я уже всё – могу с чистой совестью стоять до конца… ну да, я вам об этом уже говорил. И вот я стою, тяну кота… хм! – и не знаю, что же мне делать. День какой-то проклятый, никого нет – правда, рано еще, может быть, добираются: это я рядом живу, одна нога здесь, другая там, – а некоторым издалека… с похмелья особенно не попрыгаешь. Швед, к примеру, в таких случаях от точки до точки ехал, с пересадками – мы его еще альпинистом называли: первый раз на Рогова сойдет, у палатки кружку пропустит, потом – у Сурена, на МПС, и уже только после этого – броском в четыре остановки к Пиночету… Сейчас, наверное, как раз у Сурена стоит, с силами собирается. Так вот, стою я, думаю – что-то там толкается в голове, – и вдруг Петрович и говорит:

– Ну что, Алексей, – меня Алексеем зовут, – давай по стакану?

Эх, думаю, – лучше стакан в животе, чем бутылка на витрине.

– Давай, – говорю, – Петрович.

Тут Петрович расстегивает полушубок – под ним оказывается толстенный водолазный свитер бурого цвета, ватные штаны и унты с железными застежками – как ему не жарко, в Москве ноль градусов, начало ноября, – лезет в карман штанов и достает – чирик… червонец, значит, – по тем временам, да еще в пивной, это ого-го какие деньги были! Если кто из своих с червонцем приходил, так он его