и гляди, что лопнет, – только что на свадьбах не рожали… В общем, как я понимаю, сыну было не до отца – которого он и в лицо-то не помнил, куда там – ребенку было три года, – да и отцу на фотографиях, если вдруг сохранились, самое большее тридцать лет: встретил бы – не узнал… И Петрович затаился, год или два терпел, а потом не выдержал и написал прямо: так, мол, и так, Мишутка – то есть я почему-то думаю, что сыну он писал «Миша» или «Михаил», но мне он говорил – выпил же еще – «Мишутка», и когда он говорил это «Мишутка», на его растрескавшееся лицо прямо жалко было смотреть, – так и так, написал, Миша, хочу я к тебе приехать и на тебя посмотреть. А сын к тому времени, видимо, поумнел – или прочувствовал наконец, что сам стал отцом и что это такое, – и вдруг прямо пишет: давай, батя, приезжай, я буду рад… Ну, Петрович наш весь затрясся – это он сам так говорил – и стал дожидаться отпуска. И вот тут – совсем интересная получается вещь: Валентинин прораб вдруг возьми да помри… и стала Валентина наша опять невестой. Это, конечно, опять я говорю – но почему говорю!.: ей-то Петрович ничего не написал – а мне он сказал, что при этом известии подумал, подумал и… решил перебраться в Москву и сойтись с Валентиной… «деньжата у меня есть, – сказал он, – молодым пригодятся, да я и сам еще поработать могу». Ну, тут я прямо онемел… вот, думаю, человек! такая подлая баба, а он собирается к ней да еще и деньги с собой везет – а денег, как я понял, хоть он выпивал и вообще не копил, там собралась не шутка… на колеса, сказал он, за глаза хватит, да еще и останется. Так вот, удивился – и даже разозлился – я так, что прямо ему и сказал… не «подлая баба», конечно, а что-то вроде: ты, мол, Петрович – что? Она тебя бросила, за другого замуж пошла – как ты с ней жить-то будешь?! А он посмотрел на меня так… ну, не знаю, ласково-грустно, что ли, – и говорит: «Э, – говорит, – Алеша… Мы уже люди старые, чего нам молодость вспоминать. Жизнь наша – вот она, внуки…» Да, совсем я забыл сказать: