Когда в больнице кровь брали, я слышал, доктора даже спорили, – но совесть у людей есть, написали – «остаточные явления»… А я ведь, между прочим, и в институте учился, в МИСИ, – два курса закончил, пока меня за это дело не выперли. Раньше ведь строго было, так, как сейчас, не попьешь. В этом смысле полегче конечно стало… демократия. Ведь при Брежневе как: за углом или на лавочке выпил – тебя в отделение, штраф и телега на работу; стоишь себе спокойно на остановке, никого не трогаешь, но тебя, понятное дело, штормит, – в «девятку» … это был вытрезвитель у нас: опять же телега, да еще четвертной, да еще штраф, да еще тринадцатая, да еще отпуск зимой… вспомнить страшно. Участковому примелькался – он тебя в ЛТП, ну а если, не дай Бог, не работал три месяца и он на тебя зуб имеет, – все, по двести девятой и пишите письма. Если ты одинокий, в Москву можешь и не вернуться. Некуда будет. Особенно перед Олимпиадой свирепствовали – прямо вычесывали, как блох: кого в ЛТП, кого к хозяину, кого просто за сто первый километр… Ну, мне-то ничего, я инвалид – меня-то не трогали… да, вот еще что было хорошо – психологически, что ли: я не знаю, что там Соколов с брежневским зятем наворовали, но я как-то чувствовал, что есть – закон: я инвалид труда второй группы – всё!! Никто меня не тронет, никто никуда не выселит, буду получать свою сотню в месяц, пока не помру, – и всегда это будет полцентнера мяса или два ящика красного… а сейчас я старик и не знаю, что со мной будет завтра: вон, у Михалыча в доме капитальный ремонт, а его самого в Братеево… он тут звонил, чуть не плачет: не могу, говорит, я в этой газовой камере жить! А у меня? Две комнаты в моей коммуналке проданы – хотя вроде бы коммуналки нельзя продавать? – и под меня копают, предлагают какое-то Жулебино, а я здесь родился, ети их мать… Извините. Так вот, раньше: если с рублем пришел, уже знаешь, что опохмелишься, а сейчас самое меньшее полтыщи давай.