— Она почти не работала.

— Она больна.

— Если вам ее жалко, пойдите к ней на огород и помогите.

— Что? Полоть? — удивилась Светлана. — Да вы что, смеетесь?

— Чудеса, — развел руками Столетов. — В пятьдесят шестом году у нас в колхозе помещица поселилась. Салтычиха. Эксплуататор.

— Давайте уговоримся без латыни.

— Давайте уговоримся. Вы — эксплуататор. А Ниловна — эксплуатируемая. В пять часов утра, когда вы дрыхли, больная, одинокая старуха батрачила на вас. Что она думала, когда за километр таскала воду на ваш огород? Мы ей доказываем, что она хозяйка земли. Пока у нас не явится это чувство, ни один колхоз не выживет. А вы что наделали?

— Это была ее инициатива. Мы с ней добровольно договорились.

— Так вот, поскольку Ниловна наотрез отказалась разговаривать со мной, прошу сообщить, сколько она у вас отработала, чтобы начислить ей трудодни, как положено по уставу.

Столетов вырвал из блокнота листок, на котором было нарисовано платье, открыл перед Светланой чистую страницу, достал из кармана ручку и положил на столик.

— Напишите подробно, — продолжал он жестко. — Такая-то отработала на моем приусадебном участке столько-то дней, в том числе перетаскала навоза столько-то, прополола столько-то, таскала от реки воду столько-то ведер…

Светлана попыталась подняться, но он схватил ее за руку у плеча.

— Больно! — спокойно предупредила она. — Одичали там, в своем Магадане… Что уставились? Я не милиционер — не испугаюсь.

Она отошла к зеркалу поправить прическу.

Столетов спохватился. Вместо того чтобы возмущаться, он любовался яростью этой девчонки. И она, кажется, заметила это.

— Я буду ждать от вас справку до восьми вечера, — сказал он сурово.

— До восьми ноль-ноль? Почему такой жесткий срок?

— Мне нужно торопиться. Если справки не будет — приму меры.