— Ну, галстук! Ну, видел ты его на суку! Люди, вон, с самолета падают и ничего. Здесь лес, амортизация, это — как с парашюта, ветками немного похлещет, а внизу мох. Ты его скинул? — Он повернулся, на сколько пускал мешок.

Шедший последним остановился и выдернул отросток лозы. Согнул его, бросил в пыль и не отрываясь смотрел, как темное тело ветки оживает и делается прямым.

— Я? — спросил он. И повторил: — Я?

— Ты? Нет. Сам он упал. Еще спасибо скажи, что тебя за собой не уволок. Он бы за милую душу. Умирать так с музыкой, правильно говорит Пучков.

— Жданов, — тихо сказал последний.

— Темно совсем. — Человек в шароварах уже на него не смотрел, он смотрел на полосу неба и на толстую вертикаль впереди, которой заканчивалась дорога. Дорога была как плеть, подхлестывающая медлительных путников, а дом, куда они шли, был рукоятью плети.

— Тихо! Я слышу. — Пучков повел головой, потом лег ухом на пыль и пальцем приказал всем молчать.

— Скачет, — сказал он чуть погодя. — Один. Стоп! Слышу колеса.

— Телега? Кибитка? — спросил Жданов. — Лучше уйти с дороги — кого там еще несет?

— Теперь ближе. Слышите? Пахнет пылью.

— Пахнет вонью, — принюхался Жданов, — не лошадью, непонятно чем.

Пучков, лежа, задумался.

— Для лошади слишком легкий звук. Может, жеребчик?

— Бы да кабы, — сказал Жданов. — Сейчас хлопнут вас из ружья да по костям переедут. Прячемся в виноградники.

Они засели среди виноградной лозы, тремя парами глаз как разбухшими перезрелыми виноградинами обыскивая петлю дороги.

Звук сделался близким. В нем четко выделялись копыта, и размытый шелест сношенной колесной резины вплетался в их глуховатое буханье. И все это, звучащее вразнобой, было спрятано в пыльный саван.

Теплый ветер слетел ниоткуда, перепрыгнул через виноградники на дорогу и, сорвав с мимоезжих пыль, понес ее вперед по равнине.

И тогда они все увидели.