— смел крест и звезду. Анна Павловна зябко поежилась. Жданов дал ей пиджак. Он был еще горячий. Капитан глубже уткнулся в рукав и сопел, как телка. Зискинд посмотрел на Пучкова. Пучков думал: «Одиноко, когда ночь, когда не в дороге, когда небо с тучей, как ночь. А Анна стала другая, совсем другая, и не узнать. Я сзади к капоту трубка из дюраля ей привернул полотенце сушить — спасибо сказала. Нет, как же она работает без бензина… болотная вода, болотный газ, зажигание…»

— Налево нельзя — «кирпич», — сказал Зискинд, — а на карте был восклицательный знак.

— К черту «нельзя»! Сейчас хлынет, сворачивай по дороге в лес! — Жданов замахал руками. — Сволочи! Хоть бы тент какой выдали, чертова бюрократия!

Он зачем-то выскочил из машины и вприпрыжку через предгрозовые сумерки настиг столб с «кирпичем», уперся в него с разбегу и повалил на землю.

— Свободно! Давай, Пучков.

Он стал пятиться в чащу, расплывался, делался дымом, от него остался лишь голос, обезьяной мечущийся в стволах. Скоро не стало и голоса.

«Самоедка», как перегруженная шаланда, медленно повернула в лес. Он был тих и огромен, больше тучи и выше неба. Ровными прореженными рядами здесь рос корабельный дуб. На многих деревьях лыко было содрано дочиста, и когда Зискинд бросил в одно такое спичечный коробок, могучий лесной басилевс ответил тонким сопрано, словно где-то глубоко в сердцевине под ребрами годичных кругов тосковало сердце дриады.

— Жданов!!! — закричал Пучков в рупор, который свернул из ладоней. Зискинд зашептал на него: «Да тише же». Он слушал дерево.

— Красиво, — сказала Анна Павловна. Зискинда обожгло. Он представил себя с Анной Павловной, как они сидят в Большом зале на Михайловской площади, четвертый ряд, правая сторона, места крайние от прохода, огни приглушены, публика полудышит, он держит ее руку в своей, чтобы она не взлетела на воздушном шарике Шумана, и буря от плещущих рук, которая вот-вот грянет, не унесла ее в заоблачье, далеко, где вороны похотливые рыщут, навроде безбилетного Жданова.