Зискинд стал наседать, в его фосфорных пальцах, словно бритва, была зажата монета; чья — чью? — две их монеты танцевали смертельный танец; щель была равнодушна к обеим; монеты терлись, разлетались и сталкивались, череп бился о череп, и в глазницах бурлила ночь.

Капитан, улыбаясь, смотрел на механическую кукушку. Анна Павловна стояла, смотрела, потом сказала:

— Послушайте, джентльмены, я не знаю, чего вы стараетесь, но дамам обычно принято уступать.

— Эта мертвая птица, Анечка, она умеет гадать, — сказал Капитан. — Я видел таких в Уэльсе, тамошние валлийские шарлатаны…

— Ну мальчики, ну пожалуйста.

— Анна Павловна, какие могут быть возражения, — сказал Зискинд.

— И я говорю. — Пучков освободил ей дорогу.

Монета Анны Павловны провалилась в щель.

— Кнопку, — напомнил Пучков и показал на кнопку.

Где-то над головами плыла ворчливая туча. Автомат молчал. Капитан отыскал в темноте обросший мохом бугор и сел, вытянув ноги. От него осталась одна улыбка и тихое телячье причмокивание.

Анна Павловна стукнула по кожуху кулаком, по лбу ее проползла морщина. Пучков со знанием дела давил на кнопку возврата. Зискинд тихо переживал.

И тут выкрашенная в серебро кукушка, приподняв раздвоенный хвост и низко опустив крылья, задергала головой и выдавила хриплое «ху» — одно-единственное.

— Год, — едва слышно прошептал Зискинд.

— Да уж, — Пучков надул небритые щеки.

Анна Павловна посмотрела на одного, на другого, потом на птицу, потом себе под ноги.

— Зискинд, теперь ты, — сказал Пучков.

— Я уступаю.

— Была не была, — Пучков опустил монету.

И снова — хриплое «ху», одно-единственное. Пучков пожал плечами и отошел. Зискинд медленно заносил руку над щелью, долго держал ее в воздухе — примеривался, потом так же медленно провалил кружок в аппарат. И замер, уставившись на кукушку. Та выхрипела свое «ху» и безжизненно свесила голову.