Все стало понемножку проясняться. Гриша приободрился и даже сказал сипло, по-дерябински:

- Что ж... эко дело. Я и второкласснику дал бы!

- Да ему уже двенадцать лет!

Да, двенадцать лет - это, конечно, много. Это уж действительно старик! С таким, пожалуй, не поборешься.

Никаноркин собрал свои книги, небрежно сунул их в обшитый телячьей кожей ранец и посоветовал Грише на прощанье:

- Ты смотри не уходи. Жди надзирателя. А то хуже будет.

3

Ученики основного приготовительного класса по одному, по двое стали расходиться, шумно переговариваясь, пересмеиваясь, уже забыв про Гришу.

И он остался один среди белых стен, толстых, как в крепости, судя по оконным проемам. Узкая зеленая панель шла снизу по стенам, в одном месте она была украшена огромной кляксой: видно, какой-то озорник пустил чернильницей. Над школьной доской, высоко, висела географическая карта: голубые червячки рек, коричневые сороконожки горных отрогов, кружочки городов - веши пока что мало известные Грише. Вот только в нижнем углу, справа, виднелось синее, похожее на большой изъеденный боб пятно - оно-то Грише было знакомо. Да и надпись на нем была видная: "Каспийское море".

Отец когда-то был там, на Каспии. Где он только не бывал, батя! Гриша слышал, как он рассказывал Шпаковскому, будто горько смеялся над самим собой: "Все по свету ходил, счастья искал".

Гриша опять сел за парту, подпер щеку кулаком - начал жалеть отца: "Не нашел он счастья-то". И немножко стало жаль самого себя.

Что с ним теперь будет?

Он не знал, что как раз в эту минуту инспектор, он же учитель математики, Лаврентий Лаврентьевич Голотский разговаривал о нем с надзирателем.

- Ах, этот... Шумов. Знаю, знаю. Ну, он деревенщина, надо будет его отесать. Но - способный. Задачки решает, как орехи щелкает. Да нет, что ж сразу так - наказывать. Пока внушите. Внушите и отпустите домой.