Глава вторая

– Ишь, гулена, ишь, бессовестный! – сквозь дрему пробивался ко мне добродушно-ворчливый голос хозяйки, – И где это тебя носило? И в какой-сякой пуховой перине тебя колыхало? Постыдился бы в пуху домой заявляться, бесстыдник ты этакий…

Стараясь не зашуршать сеном, я натянул до подбородка теплое ватное одеяло и ругнул себя за то, что не прикрыл дверь сеновала. Сладкий сумрак сеновала разнеживал, убаюкивал, навеивая тихие и туманные сны. Но в эту ночь мне снилось одно – ехидные торжествующие собачьи морды, длинные всплескивающие сполохи и дом Гусарикова, осажденный сворой собак.

Хозяйка заглянула в дверь сарая.

– Проснулся аль нет?

– Давно уже, – стараясь казаться беззаботным, весело ответил я ей.

– Раз так, спустись-ка во двор.

Я с шумом съехал с сеновала и сразу же зажмурился от яркого резкого солнца.

– Попей, попей-ка парненького…

Рука нащупала чуть прохладную пенковую кружку, протянутую мне. Не раскрывая глаз, я поднес ее ко рту. Пена, шипя, шибанула в нос, и густое теплое молоко потекло по подбородку, за пазуху.

– Да пей, пей, да смотри не пронеси мимо уха-то…

Я долго с наслажденьем втягивал сытное молочное облачко, покрякивая от удовольствия, зная, как это нравится моей дальней престарелой тетушке, зная, с какой нежностью следит она, как опорожняется кружка. Она прямо-таки светилась, когда я, крякнув напоследок, шумно отдувался и смахивал тыльной стороной ладони пышную пену с губ. Сон как рукой сняло.

– Вот заявился и не запылился, – заохала она, прикрывая кружку концом фартука. – Посмотри-ка на этого гулену…