Посреди двора стоял Пират. Это был совсем заурядный пес из породы… да никакой породы в нем и не ночевало – просто дворняга. Лохматый, от горшка два вершка, да к тому ж кривоногий, иль, по образному выражению хозяйки, – раскоряшный. Ни красоты, ни росту, ни стати, а между тем чертовски симпатичный пес. Природа не утруждала себя, когда создавала подобное творение. Правда, в глаза бросалась несообразно толстая шея. Но хозяйка и это объяснила просто, по-крестьянски – наел бесстыдник от нечего делать, надул себе шею, чтоб по ночам сбрасывать ошейник и блукатить до зари невесть где.

– Подмогни-ка мне на чепь его усадить!

Я схватил Пирата за загривок, и под мягкой эластичной кожей пальцы почувствовали каменные бугры. Это были, вернее, могли быть или мозоли, натертые ошейником, или же бесчисленные шрамы, оставленные клыками собратьев, таких же бесшабашных, неброских, непритязательных к пище и не требующих ухода за собой. Пес задорно помахивал хвостом, щедро усеянным репьями и птичьим пухом, и даже подмигнул мне левым глазом, мол, что с нее, со старой, возьмешь, ворчит, ну и путай себе ворчит, раз ей это нравится, и, широко зевнув, добродушно отвернулся.

– Подержи-ка гулену, а я с тем долгоногим поговорю.

Она схватила ошметок веника и засеменила к распахнутым воротцам. Только тут я заметил громадного дога. Дог с претенциозным именем Леопольд даже глазом не моргнул, когда мимо него просвистел веник.

– Ишь, шалава, и будет стоять так – истукан-истуканом, до новых петухов. И чем тебя Пиратка приворожил, прям-таки околдовал, Ну, прямо холуй, а не пес. Пиратка, да шугани ты долгоногого!

Пират нехотя обернулся к хозяйке, сделал почти незаметное движение, и все же я не удержал его. Он издал еле слышимый рык, от которого у Леопольда по атласной черной коже пробежала волна, и долгоногого словно ветром сдуло.

Я подвел Пирата к конуре. Пес держался с подкупающим достоинством и даже с видимым удовольствием позволил застегнуть кожаный ошейник, правда, мне показалось, он мгновенно напружинил шею и хитровато подмигнул.