После удачи с теоретической механикой Папуля разговорчив, возбужден, склонен до дискуссий и в наш разговор охотно вмешивается, а мы… Мы на своем стоим:

– Андрей Андреевич, Папуля, отчего вас прозвали Четырежды коронованным? Отвечайте, о вы, досрочно снявший с плеч теормеханику!

– Минуточку, товарищи, минуточку! – увлеченный другим, отмахивается Папуля. – Если я правильно понял ребят, то нас интересуют не только причины благоприятного микроклимата в нашей бригаде, то бишь в команде «Загни гвоздь», но и другие, сугубо теоретические вопросы…

Он по-прежнему взволнован удачей и воодушевлен, и строй речи у него еще, если можно выразиться, по-прежнему экзаменационный.

– Итак, мне чудится, что полемика развернулась вокруг наикрупнейшего вопроса – как сопоставить и совместить благополучие индивидуума с благополучием других, то есть коллектива. Человек и коллектив – не так ли стоит вопрос? Так? Моменто – так выражаются наши друзья-итальянцы… Папулю слушают так охотно, как велеречивого лектора, разглагольствующего на тему «Любовь и дружба в нашем обществе», и даже мастер Юрий Семенович Хлопов вперяет в Папулю тускловато-грустный взгляд.

– Статью Роже Гиберта в «Ла ви увриер» мы читывали, его комплименты в наш адрес принимаем, но Гиберт забывает об одной наиважнейшей вещи! – горячится Папуля. – Вот мы, сидящие перед вами, рожденные в пятидесятые годы и в конце сороковых годов, невольно для себя воспитаны так, что способны стимулы для работы на общество воспринимать как личную, индивидуальную потребность… Перевожу на простачка! Лучше раз увидеть, чем сто раз услышать, а ведь мы выросли в обществе, где все трудятся…

– В точку, Папуля, – серьезно поддерживает его Вера Федосеева. – Судак клюнул – не упусти!

– Постараюсь, Вера, – обещает Папуля. – Нам ведь вот что важно – все вокруг меня работали с тех пор, когда я под стол ходить