Овцеухов не отвечает. И неподвижна и безобразна его голова, как каменное изваяние на острове Пасхи.
— Ты посадил дерево, Овцеухов? Ты построил дом? Что-то я не припомню какого-нибудь рубанка в твоих руках. Такое за тобой не водится. Ты же человек гордый. Ты думаешь, что несправедливый мир вертится вокруг тебя. Что кто-то что-то тебе должен. А между тем, эти кто-то и не подозревают, что ты сбухиваешься в этой темной и душной каморке, тогда как они воспроизводят и перераспределяют общественные блага. Они маленькими шажками зарабатывают свой миллион, пока ты большими глотками выпиваешь свой декалитр. Они и придумали спирт для таких, как ты, чтобы такие, как ты, не вертелись у них под ногами… Но ведь и тебе наплевать на них. Тебе даже лень выйти на улицу и посмотреть, живы ли они. Может быть, они заработали все имеющиеся деньги и загнали себя в тупик. А может, они мутировали от модифицированного соевого белка и превратились в сверхчеловечков. Представляешь, они левитируют над джакузи и передают на расстоянии мысли друг другу. Да что там мысли — целые мыслеформы. Мыслеформы эротического содержания… Ты, наверное, скажешь, что видал этих зеленых человечков в пьяном бреду. Ты считаешь, что это было некое озарение… Не молчи, Овцеухов. Ответь. Где у тебя спрятана выпивка?
Он не отвечает. Он с достоинством португальского короля ковыряется пальцами в пепельнице. И, расправив измятый «бычок», неспешно закуривает. Окруженный облаками сизого дыма, теперь он похож на спящий вулкан Фудзияма.