Как вы можете заметить, в наши прекрасные времена не одежда определяет человека, а человек одежду. И поскольку она перестала носить социальный статус, то ее попросту не существует в том виде, который она принимает у вас. Мы имеем возможность видеть друг друга в любой точке планеты, в любой момент суток не только в виде трехмерного изображения, но и в разрезе, если понадобится, но, как правило, обходимся общением по радио.

Нам не только не нужно передвигаться на своих транспортных средствах по поверхности Земли, но и нет надобности выбираться из машин наружу, по крайней мере, до тех пор, пока все наши амбиции не удовлетворены. Мало того, чем ограниченнее физическое пространство вокруг нас, тем лучше и значительнее мы себя чувствуем. Клаустрофилия, подумаете вы не без скепсиса. Называйте нас как хотите, несчастные клаустрофобы, и завидуйте. Ведь мы не тратим большую часть положенного нам времени на закупку продовольствия по дисконтным картам, на ее длительную термообработку, на ее публичное употребление, на изнурительное мытье грязной посуды, на последующий затруднительный акт дефекации. Мы не стираем и не гладим шмоток, мы даже не вовлечены в бессмысленное занятие по их сочетанию и подбору. Мы не расходуем на эти ненужности массу сил и средств. Мы не озадачены выбором банка для размещения денежных вкладов и поиском путей для последующего их возврата. Еда, мебель, деньги и другие атрибуты, сопутствующие поклонению культу вещизма, исключены из нашего обихода. А сами здания, где проходили аукционы, выставки-продажи, кеш-енд-керри вакханалии — разрушены. Будучи меркой социально-культурного положения в обществе, вещественные ценности являлись причиной социальных, национальных и семейных конфликтов. Не удивительно, что полная замена вещевых ценностей на воображаемые привела к исчезновению сначала самих конфликтов, а затем их участников. То есть социума больше нет, национальностей больше нет, семьи, как таковой, тоже.