Оркестр сделал паузу, появились Гусев и Берёзкина. В движениях Гусева и на его физиономии появилась важность — признак того, что он добрал до своей средней дозы. Кира раскраснелась и вспотела. Она не теряет надежды встретить своего Билла Гейтса и танцует со всеми незнакомыми мужчинами. Мы трое за столом в неё влюблены. Гусев совсем немного, шутя, физиологически; я — почти платонически, по-рыцарски, без притязаний. Зюскевич готов отдать жизнь.

— Что случилось? — поинтересовалась Берёзкина, имея в виду рукопожатие.

— Я завязал…

— Что!

— Не пить. Это… с этим, с литературой, графоманией.

Кира смотрела на меня и соображала. Группу поддержки представлял Зюскевич, и она решила не напрягаться.

— Бедняжка. У тебя в жизни останется одна работа. Нужно подобрать тебе какое-нибудь хобби. Какой-нибудь лёгкий спорт на свежем воздухе… Да-да, как раз сегодня я слышала по радио: городошный клуб где-то в ЦПКиО. Такие бодрые пожилые дядечки в пуловерах, слегка подшофе.

— Я ещё не пожилой.

— Тогда — всё впереди! У тебя есть какая-нибудь большая мечта? А, Телегин?

— Есть. Есть мечта. Слишком большая.

— Насколько большая?

— Для начала пятьдесят… лучше семьдесят тысяч.

— Выбраться из коммуналки?

— Какая же это мечта. Тьфу.

— Тогда что? Новенький педальный автомобильчик?

— Детский лепет.

— Так что же?

— Газету.

— Ага!

— Свою.

— Свою газету! — обрадовался Зюскевич.

— У газеты должен быть олигарх… — сказал Гусев. — То есть, наоборот.