— Чего она хочет?

— Ей нужны серьёзные отношения с каким-нибудь серьёзным типом.

— Я на пороге открытия, которое всё перевернёт.

— Я тоже, — сказал я и хлопнул шампанским, извлечённым из «серебряного» ведёрка, лёд в котором давно растаял. — Знаешь, сколько ей лет?

— Конечно. Я ей муж. Бывший…

— А сколько тебе?

— Я тоже могу постареть.

— Скажи уж лучше — повзрослеть.

— Я могу.

— Пластическая операция?

— Нет. Естественным образом. Постарею и вернусь в тот же миг.

— Пока будешь стареть, поумнеешь.

— Нет.

— Дело даже не в этом. Ей нужен другой тип мужчины.

— Я могу предложить ей большее, — упрямо твердил Зюскевич.

— Если у тебя есть машина времени, — приблизился я к нему и понизил голос, — она твоя. Будет просить, плакать и унижаться.

— Ты думакшь?.. Но она и так молодая. Она выглядит на двадцать восемь.

— Знаешь, как говорят у них в модельном бизнесе? Если женщина выглядит на двадцать, поставьте рядом с ней двадцатилетнюю.

— Ерунда, они там все как пауки в банке…

В перерыве пришёл Гусев, а Берёзкина подсела к орангутангу в другой конец зала. Мы не имели понятия, кто он, но мы его ненавидели.

Потом она приблизилась и сказала ледяным тоном:

— Мальчики, держитесь за стулья. Обстоятельства резко изменились. Сейчас я уйду. И никаких истерик!

Мне показалось, это слишком. Она могла поступить так со мной и с Гусевым. Но не с Зюскевичем, которого обнадёжила и которого, возможно, по своей женской глупости, недооценивает.

— Это твой самый подлый и глупый поступок с тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, — мстительно сказал я.

— Что?..

Я отвернулся.

Кира сверкнула глазами на Зюскевича, но он тоже отвернулся.

Через пару минут нам принесли записку из гардероба: