Печать. И подпись. — Ну, — говорит, — товарищ Крюков, — цены этой бумаге нет. Большим человеком подписана. Однако Никифор в суть стал вникать: объясни, — говорит, — что к чему: экро… эспро… а? А это, Степан толкует, значит: любого буржуя, какого не встретишь — к ногтю, и баста! А всю сбрую его — в народный котел! А там разберемся, чего коему не хватает, и из этого котла выдадим. Ну как, разобрался? — Разобрался, — повеселел Никифор, — чего там. Бережно словил бумагу и спрятал в карман.

Домой добирался трудно. То по чугунке, а то и пехом. Спервоначалу, правда, больше на поездах, — сунет бумажку, что Степан дал, начальству железнодорожному — глядишь, и пристроят. Да только раз нарвался на контру, — били смертным боем, еле ноги унес. Перестал бумагу показывать. И совсем уж было к родному Уралу приблизился — да шибануло тифом в вагоне, в котором пленные из Румынии ехали. Опомнился в лазаретике. Ничего поначалу не понимал. Потом очухиваться стал, оглядываться. Вот ведь жизнь. Кружил, кружил всю зиму вокруг да около, никак добраться не мог, а как из памяти вышибло — живо в родной губернии оказался. Отсюда и до дому рукой подать. А как совсем очухался — бузу поднял. — Где моя одежа, — кричит, — у меня там важный документ! Принесли ему одежду. Сунул руку в карман солдатской рубахи — вот он, билет партийный, и мандатик в нем лежит. Пожелтел после проверки, ломкий стал, ну да ладно, — разобрать можно, что к чему.

Выписали. Оделся, котомочку взял, подошел к зеркалу в лазаретном коридоре — ну и харя! Оброс, скулы торчат, глаза горят, башка голая, как бабушкино коленко, — с такой-то харей, брат, не революцию делать, а ребят по ночам пугать. Да теперь что ж. До дому надо добираться.

Пошел Никифор на пристань. Спустился по бережку, на колени встал, губами к воде прикоснулся. Эх, Кама! — матушка моя. Век бы тебя целовал. Подошел затем к капитанишке, чей пароход дымы пускал: подвези, слышь, до Зарядья! Тот только рукой махнул: садись! Все садитесь! Никому не отказываю.