Поглядел Никифор в последний раз на штабса: нет, бритый, молод больно! — и ушел. Да не один. Даден был ему в провожатые солдат, — все на месте, и штык примкнут. Хоть он и сзади не шел, а топал рядом, покуривал да рассказывал, как у них в деревне поп купается: разденется, брюхо то-олстое, и — плюх-плюх! — хха! — однако Никифор не рискнул: затопырит штыком али стрелит — то-то и оно! А бежать куда? Загрустил, одним словом. Привели Крюкова к воротцам, сдали с рук на руки: вот, в батальон полковника Сероштана определить велели. Ну, пойдем, служивый. Привели в канцелярию. До вас, господин полковник! Смотрит Никифор — сидит за столом карапет в полковничьих погонах, смуглявый — страсть! — подбородок аж синий, а нос картошечкой. Занятно. — Кто таков? — Рядовой Крюков, вашсокбродь! — Большевик? — Никак нет. — Молодец. Хороший солдат. Отправляйся в баню, мойся, новое барахло получай. Служи исправно, за нами не пропадет. Вопросы есть? — Так точно, есть просьбишка. Дозвольте, вашсокбродь, фуражечку старую оставить, да наган мой выдать прикажите, в память о дружке убитом… Никифор прослезился. — Ну, — фыркнул полковник, — отставить! Разрешаю. Только — я тебе, а ты уж мне. Исправно служи. — Слушаюсь!