Так и стал Никифор солдатом в отдельном батальоне полковника Сыроштана, в роте поручика Рябухи, во взводе подпрапорщика Кусакина. Народ в батальоне подобрался один к одному: хитрый, матерый, в большинстве из зажиточных мужиков. Но — дело свое знали крепко. Попробовал было Никифор к ним с политикой подлезть — оборвали на-раз. На то, дескать, начальство есть, а твое, стало быть, дело — что прикажут. Вот ведь какой народ. А в общем ничего, служить можно. Поят-кормят, в увольнение пускают, в баню водят, — а много ли солдату надо? После окопов и постель чистым раем покажется. А служба — что ж, не стреляют — и ладно.

Однако по прошествию времени почувствовал Никифор душевное беспокойство. Неладно получается.

Пошел как-то в увольнение, ткнулся туда-сюда, — нет никаких признаков партийных руководителей. Да как же, думает, так? Не может такого положения быть. В казарму пришел, билет партийный из фуражки выпорол, в карман сунул — на всякий случай. Разузнал у братвы, где в Питере смутьянское гнездо, да и отправился в другой раз прямо на Путиловский, в жилую часть. Ходит, приглядывается. Увидал мужика, вид вроде рабочий, кинулся — а тот от него бегом. Разозлился Крюков. Но ходит. Вдруг смотрит: идет какой-то мужичок, хромает. Ну, этот не убежит. И — к нему. А тот и не думает бежать, идет себе потихоньку. Подошел к мужичку Крюков, — здравствуйте, — говорит, — товарищ. Здравствуйте, — отвечает. — Такое дело, — засуетился тут Никифор, — как бы мне большевиков обнаружить! Удивился мужик, заскреб подбородок: а зачем они тебе, большевики-то? Их тут многие… разные… ищут.