Подлая кошка искусно делала вид, что ей нет никакого дела до авторучки, и вообще ей скучно и она хочет спать. Она очень натурально потягивалась, вытягивала передние лапы вперед, выгибая спину, и демонстративно разевала в широком зевке розовую пасть ромбиком, топорща белые усы. Усыпив бдительность Лены ложным безучастием, Офелия прыгала как маленький тигр, прижав уши, хватала ручку двумя лапами (лапы-то смешные какие, с кисточками шерсти между пальцами) и начинала ожесточенно грызть ручку зубами, хищно щуря глаза. В доме на всех ручках, которыми писали хотя бы несколько раз, были следы кошкиных зубов. Лежащие на столе ручки не вызывали у Офелии ни малейшего интереса.
Я решил, что если у Лены в комнате все по ее, а у тещи – все по ее, то и я, наверное, могу потихоньку оборудовать свою норку по-моему. Я начал с того, что убрал из стенки изрядную стопку Ленкиных журналов (все журналы у Ленки в комнате не помещались), отнес их к Ленке в комнату и положил временно к ней на диван – все равно мы спали неа выделенном мне диване – а на освободившееся место хотел поставить свои любимые пластинки, по преимуществу, джаз. Часть этих пластинок привез их из дому, а часть купил в Москве, и они, за ниемением иного места лежали в моем чемодане. Я резонно полагал, что в чемодане пластинкам не место, а как раз для этого и предназначена мебель в моей комнате.
Но Ленка, как выяснилось, думала по-другому. Она застала меня за этим занятием и конкретно обломила. Ленка поставила журналы на место и зловеще спросила у меня: Что это за самодеятельность? Кто тебе, собственно, разрешил? Я, конечно, ответил, что в своей комнате наводить свой порядок я ни в каком разрешении, вроде как, и не нуждаюсь. Живу я тут, непонятно разве! И тут Ленка каким-то чужим, ну да, абсолютно чужим голосом сказала мне: Не хами! Тебе и так достаточно много позволено в нашей квартире!