По четыре, по пять саней в день слаживали. А было всей артели два мужика и два подростка: Ванька да Спиряк. Спали ребята вместе с нами на печи, мужики – на полатях. Длинными осенними вечерами Ванька любил сказки рассказывать все про охотника да про волшебника:

– Настрелял он гусей да уток столько, что всю светелку забил пуховиками. И говорит своей жене Марье Красной Ягоде: «Спи хоть на кровати, хоть прямо на полу – везде мягко будет». Ушел он за тридевять земель в тридевятое царство – перо Жар-птицы искать, а к ней подмулился волшебник-чародей…

– Баба, она что лошадь. За ней глаз нужен. Дай ей волю – поперек борозды пойдет. Всю тебе картину распишет, – отзывался с полатей дед Иван.

Дед, потому что бороду носил, поддевку да лапти. А так – мужик мужиком, не более пятидесяти лет. Тихон был помоложе, брился, носил пиджак, сапоги, на фабричного смахивал, но лицом темен, хмур. Слова из него клещами не вытянешь.

Однажды мать вышла на заднее крыльцо позвать мастеров на обед и удивилась:

– Гляди-ко! Да вы до обеда четверо саней вытесали. Эдак вы и до зимы управитесь.

Наутро Тихон не встал с полатей, лежал кряхтел, охал и матерился:

– Поясница отнялась… Сглазила меня баба, туды ее растуды…

– Да что ты, Христос с тобой! Чтоб сглазить, черный глаз нужен, тяжелый. А у меня не токмо что глаз, рука легкая. Случается курице голову отсечь – час трепыхается. А ты – глаз дурной. Что ты, Христос с тобой?!

– Нет, сглазила. Умывай меня!

Пришлось умывать… «А чтоб тебя скосоротило!» Так мало того, ведите ему бабку, пусть банки ставит, пятки керосином смазывает да отчитывает.

Приходила бабка Катя Кирдашина… И банки ставили, и пятки керосином смазывали, и в спальную уложили его, на хозяйскую кровать, на перину. И доктора вызывали. Пришел Семен Терентьевич, осмотрел. Радикулит, говорит. Не надо в одной рубахе на ветру работать. А тот все свое – сглаз, туды ее растуды! Так и уехал в свою Туму, не простив этого «сглаза».