Тумак, он тумак и есть. Сказано – глухая сторона. Лешаки да разбойники.

Давно меня влекло в ту сторону, где когда-то разбойники водились. «Проедешь от Тумы до Окатова – доедешь до Саратова», – говаривали в старину про те места.

«Тума железная, а люди в ней каменные» – это Куприным записано. Бывал он там, жил в барском доме в Ветчанах, описывал окрестные столетние боры, местное население, которое «говорит непонятным для нас певучим цокающим и гокающим языком и смотрит на нас исподлобья, пристально, угрюмо и бесцеремонно».

Однажды в начале шестидесятых годов случилось мне ехать на электричке из Москвы в Рязань. В вагонном тамбуре я наткнулся на груду мешков, возле которых стояли трое мужиков и бойко отбивали нападение кондуктора:

– Да ничего твому вагону не сделается.

– Ничаво, ничаво… – передразнивал их молодой щеголеватый кондуктор. – Одного мусору после вас останется ворох.

– Веник дашь, сами и заметем. Делов-то, тьфу!

– А ты не плюйся.

– Это я к примеру.

Пассажиры были в стеганках, ватных брюках и в валенках. Лица давно не мытые, усталые, но довольные, радостные.

– Чего везете? – спросил я.

– Пашано, – ответил тот, что был постарше.

– Куда?

– Домой, в Тумский район.

– Неужто в Москву за пшеном ездили?

– Да мы попутно. Из лесу едем, домой на побывку. В отходе мы. Нас тут целая артель.

Мы разговорились. Работали они на лесозаготовках где-то в Костромской области. Чем дольше я разговаривал с ними, тем все более и более удивлялся. Колхоз у них большой, одних мужиков более трехсот человек. С осени большинство колхозников отправлялись в отхожий промысел до июня. Работали, кто где устроится: и на стройках, и в лесу, и где бог даст. Приезжали домой на праздники да на уборочный сезон.