– На то они и прозвища. И у него тоже было прозвище – граф Можаев. Ха-ха-ха! Маленький такой был, худенький, но важный.

Дуся Демидова работала директором средней школы. Рассказывая о своей работе, вдруг погрустнела:

– Счастливые вы. То в Москве живете, то в Рязани. А нас загнали в сырую Туму, и торчи здесь.

Под конец размечталась:

– Вася, говорю, устрой так, чтобы в Елатьму нас перевели. Там Ока, пароходы, сады на высокой горе… Совсем другой свет.

А я ей говорю:

– Мы только из Елатьмы. Тоня Анохина… Шурку Анохина помнишь? Тюльку?

– Ну как же? Тоже наш одноклассник и секретарь, – это мужу.

Тот мотнул головой, знаю, мол.

– Тоня Анохина также вот мечтает удрать из Елатьмы в Рязань.

– Они избалованные. Им повезло. – Дуся помолчала. – Он в обком попал. А нас куда только не кидали…

В Елатьму Мелешкины так и не переселились, осели навсегда в Кадоме. Да и район в Елатьме закрыли. Делать там нечего.

Как-то лет через пять встретил я их в поезде на Москву.

– Не мечтаете больше о Елатьме? – спросил я Дусю.

Только рукой махнула:

– Отмечтали. Наша мечта в коротком платье бегает…

С годами трезвее мы стали. А тогда верилось, что все-то откроется нам, все-то сбудется, как мечталось. Время было такое.

На другой день в райкоме у нас с Мелешкиным был иной разговор:

– Запрещают заниматься промыслом? – спросил я.

– Запрещают, – ответил он и, помолчав, добавил: – А мы поддерживаем промысел, помогаем налаживать его.

– Почему?

– Нельзя без него. Земля требует затрат, капиталовложений. А где их взять? Вот промысел и дает эти средства.

– А что у вас за промысел?

– Раньше были льнозаводы, ткацкие фабрики, ватные, дерматиновые, деревообделочные цехи, щепу драли, финскую стружку. Но все это отобрали у колхозов. Оставили одни рогожные кули. Вот те колхозы, которые ткут рогожные кули, еще держатся. Остальные на брюхе лежат.