— Мир фурн!

— На, горячий.

— Мир фурн, мейн кинд!

— Не пролей смотри.

— Мир фурн!

— Ладно, ладно, пей. А я тебя спросить хочу.

— Спроси, — так же разумно отвечает Циля, держа обеими руками обжигающий стакан.

— Тебе, Циля, как жить? Совсем нестерпимо или ничего еще?

Циля не отвечает, глотает чай, жмурится.

— Вот я бы, например, умереть хотела. Никакого мне интереса жить. А тебе как?

— Мне интерес, — твердо отвечает Циля.

— Какой, скажи?

— Жить интерес.

— Какой, какой, скажи!

Циля растягивает рот в обиженной гримасе, изо рта капает чай. Баба Неля вытирает ей кухонным полотенцем подбородок, Циля мотает головой, плаксиво гудит сквозь полотенце:

— Ма-мочка, ну чего ты…

— Да не мамочка я тебе, Циля, сколько говорено, это ты моя мамочка маразменная. Так не скажешь, какой тебе в жизни интерес?

Циля не хочет сейчас говорить, хочет пить чай, пока горячий, перекатывает его во рту, как конфету.

— Значит, не хочешь помирать?

Циля поспешно проглатывает чай, бормочет:

— Хас, хас, хас

— Эх, завела! А зачем, какое тебе в этом удовольствие?

— … в этом удовольствие… — эхом отзывается Циля. И поясняет, опять твердо и разумно: — Помирать скучно.

Суп сварился, теперь начистить картошки — и за стирку. Подгузников магазинных, которые на выброс, давно не осталось, на новые денег жаль, а тряпки Цилины не в стиралку же класть.

Это я родную мать подбиваю умереть поскорее, думает баба Неля. Думается вяло, без ужаса, мысли привычные, еще оттуда. Раз ведь уже и начала умирать, и, кажется, без особых страданий. Нет, вытащили обратно. Девяносто шестой год, дважды вспыхивал и пригасал вырезанный и залеченный рак желудка, отказывали почки, наполнялись водой легкие, заволакивало густой глаукомой глаза.