Лекция, рассчитанная на час, затянулась на два, к неудовольствию только одного человека — киномеханика, который, сидя в своей будке, старшину не слышал, но устал заглядывать в квадратную дырку, ожидая команды запустить аппарат с фильмом про Максима с любимой народом песенкой «Крутится, вертится шар голубой…».

С полной ответственностью берусь утверждать, что в нашем поселке-станции жили честные, работящие и просто очень хорошие люди. По крайней мере, лично я не помню ни одного не очень хорошего. Любой мне скажет, что так не бывает и потому быть не могло. Но этот самый любой — он только скажет. А доказать? Да и вообще, устному слову против моего письменного не устоять. Как сказал один одесский хохмач, писатель, пользуясь тем, что умеет писать, может такую нарисовать картинку, против которой не попрешь. Вот я и рисую социальный апокриф на радость собственной душе, безнадежно пораженной возрастной ностальгией, а прочим душам — на сомнение. Сомнение, как известно, двигатель прогресса, я же вовсе не против прогресса, совсем нет…

Как это у Гумилева: «Упаду, смертельно затоскую…» Так вот — упал и смертельно тоскую по детству и по всему, что было при нем, и никто не смеет упрекнуть меня в эгоцентризме и уж тем более в необъективности, потому что кого ни вспомню — взрослого, одногодку или кого постарше, каждый мил, с каждым бы встретился, как с родным… Но взрослых и многих, кто был постарше, — их уже нет в жизни. А одногодки… Господи, как же широка страна моя родная!.. Кто-то пожелал: хорошо бы сузить, дескать. Сузили. Все равно широка. Ни на устное, ни на письменное «ау!» никто не откликается. То есть получается, что свидетелей нет. А на нет и суда нет.

И вообще, прежде чем перейти к дальнейшему повествованию, обязан заметить, что поселок наш был не совсем обычен — тем, что в нем было очень мало старожилов.