— Как жаль…

— Не жалей. Я брякнула наугад… Это же минутная фантазия. Бабский каприз.

— Но я действительно хотел бы сделать тебе приятное.

— Пустое. Не расстраивайся.

Оркестрик играет о любви — о тех минутах, которые у людей есть и которых, в сущности, у них нет.

Тонкострунов говорит:

— Когда мы будем с тобой ближе и роднее, я обязательно сделаю тебе какой-нибудь потрясающий подарок — но для этого нужно время.

— Время?

— Да. Я же должен развестись.

Светик едва не поперхнулась — она никак не думала, что дело у них идет на таком серьезе и на такой глубине. Его желание «быть ближе и роднее» она понимала в несколько облегченном варианте. Только тут до нее доходит, что милый и симпатичный Тонкострунов обманывает свою жену впервые. Бедняжка. Глубоко порядочный человек. Этих людей встречаешь именно тогда, когда не надо.

Потягивая через соломинку мускатный коктейль, она разглядывает Тонкострунова — а он весь увлечен… Увлечен и озабочен:

— Я должен развестись. Если это любовь… я должен разъехаться. И еще одно — и тут, Светлана, ты меня пойми, — я буду всю жизнь обеспечивать ребенка и заботиться о нем. Это мой сын. И он останется моим сыном…

Отступать поздно. И Светик поддакивает:

— Конечно, милый. Конечно.

Тонкострунов говорит горячо, трепетно. Светик любуется им, но мало-помалу в ней возникает здоровое презрение к этой милой водоросли, которая тут же клонится до земли, едва ее чуть-чуть наклонили.

Разумеется, ему тяжело. Разумеется, его мучит совесть. Ах, как ему тяжело. А оркестрик играет о любви, и о южных ночах, и о южных звездах. Тонкострунов говорит:

— Я грешник, Светлана, я большой грешник. Мы с тобой сидим. Мы смеемся. Мы счастливы. А ведь она — одна…

— Смотри проще, милый. Может быть, она тоже не одна.