Живая изгородь там, в глубине, была на самом деле неприступным тыном, под нежно-зеленым цветом скрывался серый тюремный колер. Окна лицемерно излучали радушие, за ними коварно притаились решетки. Мужчина мог сколько угодно изображать дружелюбие; зато бесшумное позвякивание невидимой связки ключей не исчезало, Кругом одна ложь! В том числе вывеска на входе. Особенно эта вывеска! Почему «Интернат», а не застенок, колония или уж, на худой конец, исправдом? Почему «для мальчиков», а не, как подразумевалось, хулиганов, негодяев, воришек - словом, для всяких выродков?

Кто хочет врезать своему противнику в солнечное сплетение, не должен делать сильный замах. Выдашь себя, все дело испортишь. Бить надо внезапно, без подготовки, ни с того ни с сего, лишь тогда удар достигает желаемой цели. Здешняя публика свое дело знала туго. Все старались не обнаружить и тени угрозы. Никто не должен чувствовать себя в опасности, быть настороже. С такими легче справиться. Дружелюбие было чистейшей воды обманом и более ничем. Кругом одна ложь!

Нет, не все ложь. Эти пятнадцать физиономий не лгали. Написанное на них любопытство было явным, ненаигранным.

Йоген увидел перед собой пятнадцать ребят - они, как по команде, перевели свои взгляды от тарелок к двери. Они оценивали новичка, которого поджидали: на его кровати уже лежали свежие постельные принадлежности. И они знали каждое слово, что сейчас скажет Кот. Каждое - кроме имени. Это было единственным отступлением.

- Ну как, ребятки, вкусно?

- Исключительно, господин Катц... Как сказать... ничего... Не задавай дурацких вопросов... Спасибо, господин Катц... Редкая гадость... - Все вместе создавало, к счастью, невнятное бормотание.