— Лидия.

— Меня — Володя.

— Я знаю. Вы не похожи на остальных…

— Что ж в этом хорошего? Непохожим живется трудней. У вас есть тайна?

— Что?

— Тайна.

— У каждого есть какая-нибудь тайна…

— Нет, вы меня не поняли. Есть у вас нечто такое, что вы скрываете ото всех? От вашего мужа, например?

— А почему вы решили, что я замужем? Из-за кольца?

— Кольца? Честно говоря, я не заметил вашего кольца. Просто у вас лицо несвободной женщины.

— Почему — несвободной?

— Мне так показалось.

— Володя, вы хотите выяснить мое семейное положение или нарисовать меня? Да, я замужем. Этого вам достаточно?

— Достаточно. Но должен вас предупредить: портрет может выдать вашему мужу что-нибудь такое, что ему знать совсем даже не следует.

— У меня нет тайн от мужа.

— Не сейчас — так потом, когда тайны появятся.

— По-моему, вы преувеличиваете ваши способности.

— Я честно вас предупреждаю. Может быть, не будем рисковать?

— Нет у меня никаких тайн. И не будет. Рисуйте! — щеки Лидии Николаевны вспыхнули, а тщательно выщипанные брови гневно надломились.

— Замечательно! Ах, какие у вас теперь глаза!

— Какие?

— Цвета предгрозовой сирени.

— Все вы это выдумываете!

— Стоп! Постарайтесь не шевелиться!

Взяв карандаш в ладонь, Володя сжал его большим и указательным пальцами, потом сделал быстрое круговое движение, точно наложил надрез на бумагу, и начал рисовать, изредка вглядываясь в сидящую перед ним женщину. При этом он чуть заметно улыбался, словно всякий раз находил в ее лице подтверждение тому, что знал про нее заранее.

«Зольникова, ты идиотка! За каким чертом надо было тащиться в этот переход? Сказала бы Эдику: „Хочу портрет!“ Весь бы Союз художников выстроился в очередь. Нет, все у тебя не по-людски! А зачем ты стала оправдываться перед этим рублевым гением? „Нет у меня никаких тайн и не будет!“ Ты бы ему еще про свои эрогенные зоны рассказала! Встань и уматывай! Мол, передумала…»