— Вам лучше Володю Лихарева подождать.

— А где он?

— Пошел куда-то. Вернется. Но он рисует только тех, кто ему понравится…

— А вы?

— Мы — всех, кто платит. Присядьте, вон его место, — и художник указал на пустовавшие стульчики около треноги с портретом школьницы.

Она просидела минут десять, наблюдая за тем, как на ватмане псевдо-Сезанна стало вырисовываться нечто очень отдаленно, но весьма льстиво напоминающее Костину изуродованную физиономию.

— Вы хотите портрет?

Лидия Николаевна обернулась на голос: перед ней стоял худощавый, почти тощий молодой человек в потертых джинсах и вылинявшей майке. Его впалые щеки и подбородок покрывала короткая бородка, а длинные волосы были собраны в косичку. Он внимательно и чуть насмешливо смотрел на женщину, расправляя длинные нервные пальцы, точно виртуоз перед выходом на сцену.

— Да, я хочу портрет!

— А почему здесь? Приходите ко мне в мастерскую! Я дам адрес.

— Нет, здесь! — капризно сжав губы, ответила Лидия Николаевна.

— Ну что ж, здесь так здесь. Давайте попробуем…

— Значит, я вам понравилась?

— Понравились. Но должен вас предупредить: я беру дорого.

— Это неважно. Я заплачу столько, сколько скажете, если и мне понравится!

— Договорились.

Он разложил на коленях папку и несколько раз провел ладонями по чистому листу, точно стряхивая невидимые соринки, потом долго в задумчивости осматривал карандаш.

— Вы хотите, чтобы я нарисовал вас в этих темных очках?

— Нет, конечно! Я просто забыла…

— Ну, разве можно прятать такие глаза? — улыбнулся Володя. — Они у вас цвета вечерних незабудок.

— Почему вечерних?

— Потому что, когда солнце прячется, все цветы грустнеют. Как вас зовут?