Датчанин пояснил, что они приглашены в одно из ночных кабаре местной столицы – «Эль Сеньор» – слывшее лучшим среди заведений такого рода, часто предлагавшее совсем новые и совершенно необычные зрелища и опережающее в этом отношении даже парижское «Лидо» или «Фламинго» в Лас-Вегасе. Миссионер никогда не переступал порога парижского «Лидо», равно как и притонов Лас-Вегаса, и был уверен в том, что не пойдет и в кабаре, о котором идет речь, какова бы ни была его «известность». Тем не менее он вежливо поинтересовался содержанием номера господина Ольсена, спросил о том, в каких странах ему довелось побывать на гастролях.
– Месяц отдыхали в Копенгагене, а теперь уже почти год как путешествуем по свету, – ответил чревовещатель.
– Да, – добавила кукла скрипучим голосом, – и мне уже надоело. Нам не терпится вернуться к жене. Хи, хи, хи!
Проповедник счел эту шутку не слишком уместной. Кукла продолжала сверлить его своим стеклянным взглядом, растянув в нескончаемой улыбке рот с зажатой в нем сигарой. Всякий раз, когда полишинель говорил, рот двигался, сигара тоже, и следовало признать, что выглядело это потрясающе убедительно: голос, казалось, и в самом деле срывался именно с этих губ. Очень ловко придумано. Д-р Хорват был уверен в том, что в данном случае вряд ли можно вести речь об искусстве или высоком таланте, однако виртуозность исполнения была бесспорной. Кубинский юноша с восхищением смотрел на куклу и смеялся. Сам он тоже артист, пояснил он на ломаном английском. Господин Ольсен спросил, приглашен ли он тоже в «Эль Сеньор», и юноша помотал головой.