– Знаете, он ведь и в самом деле порядочная сволочь.

Теперь все стояли, и царила гробовая тишина. Даже кукла чревовещателя, казалось, утратила дар речи и не сводила с лица капитана Гарсиа своих неподвижных глаз. Вот тогда-то д-р Хорват и сорвался. Реакция его спутников доказывала, что он все прекрасно понял и что услышанное им возвещало одно из самых чудовищных за всю историю человечества преступлений, покорной и пассивной жертвой которого он решительно отказывался быть. И он с гневом принялся высказывать свое возмущение таким мощным голосом, что капитан Гарсиа испуганно отшатнулся и успокаивающе замахал руками.

– Тише, тише, – сказал он. – Мне ничего не слышно.

Чувство негодования всегда приводило д-ра Хорвата в прекрасную форму. Такие выражения, как «международное право», «преступление против человечества», «неслыханное зверство», «вся Америка», «чудовищные репрессии», «кастристский бандитизм», буквально водопадом полились из его уст, и он дошел даже до того, что допустил досадный плеоназм, сказав «нахальная наглость», такое случалось с ним крайне редко; Гарсиа сморщился и размахивал рукой, словно отгоняя муху. Марионетка Оле Йенсен, сидя на коленях чревовещателя, который нежно сжимал ее в объятиях, повернулась к хозяину.

– Этот человек поистине талантлив, – произнесла кукла. – Уверен, его ждет успех.

И снова повернула голову – теперь ее сигара была нацелена в сторону Чарли Куна.

– Вам следовало бы подумать о контракте с ним, Чарли, – заключила она.

Лицо капитана Гарсиа перекосилось, небритая челюсть отвисла, обнажая желтые зубы, – огромной лапой прижимая трубку к уху, он все еще ждал, обводя тоскливым взглядом «высоких гостей» диктатора. Он прекрасно сознавал историческую важность предстоящего события, и его разрывали на части два чувства: нечто вроде восторженной патриотической гордости и боязнь непредвиденных последствий. Впервые в истории страны должны быть казнены американские граждане.