Не просто убиты – такое уже бывало в те времена, когда в стране царила анархия и ездить по дорогам было небезопасно, – но официально расстреляны, казнены по всем правилам согласно приказу свыше. Конечно, во всем этом было что-то славное, героическое, что сделает его, безвестного капитанишку, важным лицом, имя которого станет известно всему миру. Но ведь речь вполне может идти и о каком-нибудь сраном политическом выпаде, предпринимаемом Дворцом с целью продемонстрировать третьему миру, кастристским и прокитайским элементам свою независимость от американских империалистов; причем в случае, если дело примет дурной оборот – как в Санто-Доминго, Гватемале или Боливии, – ответственность за содеянное вполне может быть свалена на личную инициативу подчиненного, действовавшего на свой страх и риск, в сговоре с «подрывными элементами», с целью спровоцировать разрыв отношений с Соединенными Штатами. Тогда он неминуемо будет расстрелян.

Капитан Гарсиа стоял на распутье: быть ему либо национальным героем – борцом за независимость, либо – козлом отпущения. Единственное, на что он был способен в столь важной исторической ситуации, так это напиться до абсолютно беспрецедентного в истории страны состояния. Лапа его уже тянулась к бару за новой бутылкой, но внезапно так и замерла на полпути, остановленная голосом, зазвучавшим в трубке.

Капитан вытянулся по стойке «смирно».

– Слушаю, генерал.

На этот раз не оставалось никаких сомнений: это был голос самого Альмайо.

– Слушайте меня внимательно, болван несчастный. Расстреляйте всех, причем немедленно.

Слышите, Гарсиа? Немедленно. Потом отвезите трупы в горы, но не слишком далеко. И не закапывайте их, как сказал Моралес. Я хочу, чтобы их нашли. Отвезите на пару километров в сторону от шоссе и положите так, чтобы их было видно. Затем явитесь и доложите мне.

Повторите.

– Есть, генерал, – рявкнул Гарсиа. – Я их сейчас же расстреливаю. Кладу трупы в паре километров от шоссе, в горах. Ясно, генерал. Да здравствует революция!