В свете фар встречных машин казалось, что дождь не падает, а вырастает из земли. У обочины дороги, круто поднимавшейся вверх к Иерусалиму, лежал перевернутый грузовик — его колеса все еще быстро вращались в воздухе. Это почему-то вновь напомнило о калеке из Хельсинки: Иоэль по-прежнему ощущал, что есть тут какая-то тайна, нечто противоречащее логике, не вписывающееся в рамки привычного. Но что это такое уловить не мог. На подъеме Кастель (здесь некогда стоял замок крестоносцев), когда уже показался Иерусалим, Иоэль вынул из чемоданчика маленькую электробритву на батарейках и побрился в темноте, не глядя в зеркало, по привычке: не хотел появляться дома заросшим щетиной.

На следующее утро, в десять часов, двинулись две похоронные процессии. Под проливным дождем. Иврию похоронили в Сангедрии, а соседа отвезли на другое кладбище.

Старший брат Иврии Накдимон Люблин, крепко скроенный крестьянин из Метулы, запинаясь и путаясь в незнакомых арамейских словах, прочел заупокойную молитву, Кадиш. А потом Накдимон и четверо его сыновей, сменяя друг друга, поддерживали обессилевшую Авигайль.

Когда покидали кладбище, Иоэль шагал рядом со своей матерью. Шли они очень близко, но не касались один другого. За исключением того единственного момента, когда проходили через ворота: в тесноте их прижало друг к другу, и два черных зонта перепутало ветром…

Вдруг он вспомнил, что оставил в номере хельсинкской гостиницы книгу, «Мисс Дэллоуэй», а шерстяной шарф, купленный ему женой, забыл в зале для отъезжающих в Вене. Ну, с этими потерями можно примириться… Но как это он никогда не замечал, до чего его теща и мать стали похожи, с тех пор как поселились вместе. Станет ли отныне более заметным сходство между ним и дочерью?..

Он ощущал резь в глазах. Вспомнил, что обещал сегодня позвонить инженеру из Туниса. Но слова не сдержал. И теперь уже не сдержит. Он по-прежнему не видел, как это обещание могло быть связано с калекой, хотя чувствовал, что связь есть. И это его слегка беспокоило.