Под аккомпанемент ветра и дождя он издали, через открытую дверь, наблюдал, как его дочь, некрасивая, скованная в движениях, собирала и ставила на поднос пустые кофейные чашки и чайные стаканы. Все это она отнесла на кухню и не спеша вымыла. Тарелку с бутербродами обернула полиэтиленовой пленкой и осторожно поставила в холодильник. Погасила почти везде свет и проверила, заперта ли входная дверь. Затем дважды постучала в дверь маминой «студии», прежде чем открыть и войти…

На письменном столе лежала ученическая ручка, принадлежавшая Иврии, и стояла чернильница, так и оставшаяся открытой. Нета закрыла чернильницу, надела на ручку колпачок. Взяла со стола квадратные очки без оправы, какие носили в прежние времена педантично внимательные семейные доктора. Нета взяла очки, собираясь примерить их. Но раздумала, слегка протерла линзы полой блузки, сложила очки и спрятала в коричневый футляр, найденный среди бумаг. Забрав чашку с кофе, которую Иврия оставила на столе, когда спустилась за фонарем, Нета вышла и закрыла за собой дверь. Вымыв и эту чашку, она вернулась в гостиную и уселась в одиночестве перед шахматной доской. За стеной снова плакала Авигайль, и Лиза утешала ее шепотом.

Тишина, охватившая дом, была столь пронзительной, что даже сквозь закрытые окна и опущенные жалюзи проникали далекое пение петухов и лай собак. Затем пробился глуховатый и протяжный голос муэдзина, созывающий на утренний намаз. «Что же будет теперь?» — спрашивал себя Иоэль. Смешным, раздражающе лишним показалось ему теперь бритье в машине Патрона по дороге из аэропорта в Иерусалим. Калека в инвалидной коляске там, в Хельсинки, был молод, белобрыс. Иоэлю представилось, что у него женственное, тонкое лицо. И ни рук, ни ног. От рождения? Несчастный случай?

Всю ночь лил дождь в Иерусалиме.

…А электропроводку починили менее чем через час после того, как случилось несчастье.

VII