Он не закрыл дверей и лежал на кровати, закинув руки за голову, уставив в потолок воспаленные глаза.

Иврия Люблин была его единственной любовью, но все с этим связанное осталось в далеком прошлом. Остро, до мельчайших подробностей, помнил он, как много лет тому назад однажды — после тяжелой ссоры — занимались они любовью. От первого нежного прикосновения до последнего содрогания рыдали оба, он и она. А потом долгие часы лежали обнявшись, не как мужчина и женщина, а как два человека, замерзающих ночью в поле, где застигла их метель. И оставался он в ее лоне до конца той ночи, даже когда страсть улеглась. Вместе с памятью в нем проснулось желание, жажда ее тела. Широкой грубоватой ладонью осторожно прикрыл он свое мужское естество, словно успокаивая, стараясь, чтобы не двигались ни оно, ни ладонь.

Поскольку дверь была открыта, он протянул другую руку и погасил свет. Как только свет померк, Иоэль осознал, что тело, которого он так страстно жаждет, зарыто нынче в землю и пребудет там вечно. И детские коленками, и, левая грудь, особая округлость которой делала ее красивей правой, и коричневая родинка, иногда проглядывавшая среди волос на лобке. И тут он увидел себя, заключенного в четырех стенах, в полной темноте. И увидел ее, нагую под прямоугольной бетонной плитой, что придавила насыпанный над нею холмик земли. Под проливным дождем, во тьме кромешной. И вспомнил, как ужасно боялась она замкнутых пространств. И поправил себя: мертвых не хоронят обнаженными. И снова протянув руку, в панике зажег свет. Охватившее его желание прошло. Он закрыл глаза. Лежал на спине и ждал, когда наконец придут слезы. Но слезы не приходили, и сна не было, и рука его стала искать ощупью на тумбочке у кровати книгу. Ту, что осталась в Хельсинском отеле.