— Два коротких… Одно протяжное… Ура! Ура! Урраааа! — откликнулись ряды.

— Благодарю за службу! — улыбнулся Национальный лидер.

Отдал по-военному честь и стал спускаться со сцены. Когда он выходил уже борцовским своим шагом из зала, в звенящей тишине послышался ниоткуда шепоток:

— Оказались бы мы на твоем месте… Эх…

Национальный лидер вздрогнул, но оборачиваться не стал. На улице его ждал кортеж — бронированный пульман без номера, три длинных гелендевагена и черт-те знает сколько гаишных машин.

Хрена им.

На своем месте оказался он сам. История не знает сослагательного наклонения, понятно?!

* * *

В почтовом ящике были только счета, которые государство предъявляло Николаю Павловичу. В Лешкиной комнате под столом стоял ящик пустых пивных бутылок: таскали прямо из Интернета. Раньше он пива не пил — говорил, брюхо отрастет, к земле давить будет.

Неделю Николай Павлович держался — не платил по счетам, мстил.

Потом подумал, что это ребячество, и презрительно бросил все до копейки в окошко сберкассы. Государство ничего — схавало, не поперхнулось. Сыто рыгнуло квитанциями и снова забыло об их существовании.

И тогда Николай Павлович решил прийти к нему сам.

Неделю решался.

Взял паспорт, зачем-то собрал в чемодан сушки, смену белья и кроссворды, жалобу в Генпрокуратуру расписал так, что Кафка бы удавился от зависти, сел на метро и поехал.

Отыскал на Дмитровке нужное здание и уткнулся в пост охраны. Там ему было сказано, что мир устроен иначе, и что без спецпропуска внутрь попасть — все равно что в рай, — не выйдет.

Но по эту сторону Рубикона Николая Павловича ждал раздавленный сын и пустой почтовый ящик, два месяца ожиданий и тараканья жизнь.

Поэтому, когда караул сменялся, он исхитрился и проскочил через пост — внутрь. Одернул пальто, приготовился к схватке… Толкнул тяжелые железные двери с зеркальными стеклами…