– Какие это стихи! Это бессмыслица.

– Почему?

– Мы же не в Сибири живем.

– Ну и что?

– При чем же здесь Сибирь?

– Захотелось про Сибирь сочинить, вот и сочинил.

– Чепуха! Неправда! Вот ты говоришь: здесь чего хошь можно купить. Это где, в Рожнове-то?

– Дак я не говорю. Это ж я сочинил стихи. Одно дело, что в жизни, а другое – в стихах.

– Надо, чтобы все соответствовало.

– Зачем? И так скучно.

Елена Александровна сама не знала, зачем нужно, чтобы в стихах было все, как в жизни, и больше об этом с Чиженком не говорила.

Уходил он от нее в дверь. Как только Зинка скрывалась за оградой, Чиженок выходил, будто из своей квартиры – благо двери были рядом, – шел на зады и по Малиновому оврагу в момент добирался до площади. Уходя, он прихватывал с собой либо бутылку водки, либо портвейна – что припасала Елена Александровна – и, к великой досаде Зинки, к вечеру возвращался пьяным.

Эта хорошо налаженная статья дохода Чиженка закрылась совершенно неожиданно. В то утро Фунтикова привела к Полубояриновым техника-смотрителя – инженера Ломова и плотника Судакова. В доме начался истинный переполох: заскрипели половицы, застучали двери и в коридоре сошлись, как на митинг, все жильцы. Даже Елена Александровна вышла, накинув цветной халатик. И только Чиженок остался в кровати, как в капкане.

Больше всех шумела Зинка:

– Это что за разбой при белом дне? Как это так? Общий коридор отобрать?! Знаете, как это называется? Конфис-кация! Кто вам дал право?

– Товарищи, все сделано по закону, – успокаивала Фунтикова.

– Это не закон, а кон-фис-кация!

– Вы что это называете конфискацией? Основной закон? – повысила голос Фунтикова.

– Что вы нам суете под нос свой закон! – не сдавалась Зинка.

– Он не мой, а наш общий!

– Знаем мы, какой он общий…

– Вы на что это намекаете? Да я вас могу привлечь за это.