– Кому нужна твоя правота?

– Да мне же самому.

– Ну и дурак.

– Нет, Маша, ты меня должна понять, должна. Правде нужно, чтобы в нее верили.

Павел Семенович поймал за руку официантку и попросил чекушку водки.

Мария Ивановна сперва отнекивалась пить: «Кабы изжога не замучила?» А выпив стопку, раскраснелась и повеселела:

– Ты какой-то бесчувственный. Его бьют, а он говорит: мало. Недаром тебя Колтуном прозвали.

– Подумаешь, беда какая! Но главное, Маша, главное! Ничего они из меня не выбьют. На своем стоял и стоять буду. – Павел Семенович широко размахнулся и погрозил кому-то пальцем.

– Пошли на волю, а то тарелки побьешь. – Мария Ивановна взяла его под руку, и они заковыляли к дверям.

Вечер был теплый, тихий, с тем ранним дремотно-синим туманом, который загодя до полного заката повисает над землей только ранней осенью. Небо было еще светлым, но деревья уже потемнели. Посреди старинного изреженного парка, на самом юру, в окружении четырех искалеченных лип стояла церквушка с пятью куполами без крестов, крытыми черным рубероидом. Оттуда доносился торопливый и тупой перестук мукомольного двигателя да гортанный галдеж галочьей стаи, летавшей над липами.

– Пойдем-ка, мать, полюбуемся на красоту божью, – сказал Павел Семенович.

– Там любоваться-то нечем. Все уж давно растащено.

– На травке посидим, молодость вспомним. Все равно идти некуда. До поезда еще далеко.

– Так-то оно так, – вроде бы и соглашалась Мария Ивановна.

– Вот и хорошо. Пошли, мать! – Он обнял ее за плечи.

– А может быть, в Дом культуры сходим? Там, говорят, картинная галерея открылась, – сказала Мария Ивановна в некоторой нерешительности.

– Лучше этой картины не нарисуешь. – Павел Семенович указал рукой на заброшенный парк. – В клубе народ, а тут мы одни. Устал я, Маша.

– Ну, пойдем, пойдем… – Мария Ивановна обняла за талию обмякшего Павла Семеновича и повела его по старой выщербленной аллее.