Сказала потом – слишком хорош для этой жизни Владимир Морозов. Не пил, не курил, пахал целыми днями как проклятый, да разве ж такие живут?

Поля сморгнула нечаянную слезинку. Она хорошо помнила отца, все-таки ей уже восемь исполнилось, когда они одни остались. Это Павке не повезло, он только по Полиным рассказам папу знает, слишком маленьким был, когда его потеряли.

Через два года мама снова замуж вышла, ну, зачем? Разве плохо втроем жилось? Мама математику в школе преподавала, зарабатывала, понятно, копейки, но им хватало. Огород кормил, и без молока не оставались, козу держали.

Поля грустно улыбнулась: хорошая у них коза была, Манькой звали. Бегала за Полей по лесу как собака. Ее отчим в первую же зиму забил на мясо, никого не спросил.

Поля именно тогда его возненавидела. Никогда папой не называла. Вообще никак не называла, будто отчим безымянный. По пальцам можно пересчитать, когда Поля с ним сама заговаривала. И на вопросы отчима лишь «да» и «нет» бормотала, опустив голову. Не могла смотреть в его белесые, странно неподвижные глаза с дулами зрачков. Боялась нового маминого мужа смертельно, сама толком не понимая почему.

И как мама с ним мирится? Еще и Наташку родила, нет, чтоб подумать хорошенько. Девчонке почти четыре года, а больше двух никто не дает, такая она крохотная и прозрачная. В вечном страхе живет, отчим-то почти каждый день скандалит, все ему не так – и еда, и посуда, и взгляды, и речи, и улыбки.

Поля стиснула кулаки. Она не сомневалась: отчим не мог простить маме ее «нелюбви», к первому мужу до сих пор ревновал. Все попрекал гордостью излишней. Утверждал, что взял ее из чистой жалости, кому, мол, она нужна – ни рожи, ни кожи, скелет ходячий.

А с чего маме в теле быть? Хорошо, когда она хлеба вволю ест, а то ведь нет, все им, детям, на черный день куски прячет. Вон, Павке четырнадцать скоро, растет как на дрожжах, Поля его сытым по-настоящему и не видела. Павку можно вместо скелета в кабинете анатомии выставить, никто подмены и не заметит.