— Здорово. Вот бы и нам так: раз — и все.

Все умолкли, задумавшись. Николай Степанович тихонечко замычал, как от зубной боли.

— Да у нас то же самое, — неожиданно для себя ответил Штернфельд. — Только долго. Но это — без разницы.

Изучали матчасть. С трудом проворачивая ржавые болты и срывая заклепки, разбирали то, что осталось от «Ильи Муромца», до винтика. Переносили все это, отдельно каждую деталь, в конец взлетной полосы, и там опять собирали остов воедино. На это обычно уходило целое лето. А следующим летом все повторялось в обратном порядке, и к осени «Илья Муромец» снова романтически-угрюмо возвышался около сарая, незаметно аккомпанируя горловому пению Николая Степановича Сидоренко.

Однажды вдруг приехал тот самый генерал, который когда-то, в самом начале, благословил их на это многолетнее странное бездействие. Охранники ввели его в сарай, поддерживая подмышки, и усадили во главу стола. Внешне генерал не изменился — та же складчатость на лице, те же сияющие звезды на теле. Все были в сборе. Генерал поднял глаза — оказалось, он плакал, беззвучно трясясь. Преодолевая рыдания, встал.

— Награждается звездой героя, — смотреть на это было невозможно. — Посмертно. Смертью храбрых. — И со звоном бросил в подставленный охранником стакан с водкой небольшой, нестерпимо-красивый, сверкающий орден-звезду.

Опрокинув стул, выбрался из-за стола и тяжело, грузно поплелся к двери, ведомый охранниками.

Водка со звездой так и осталась стоять на столе, в тишине и всеобщей неподвижности. Все четверо сидели молча по углам, ничего не понимая и одновременно обо всем догадываясь.

На следующий день Игнат Бубов спросонья полез на крышу поправить телевизионную антенну. Пришедшая из ясного голубого неба молния беззвучно поразила его в голову, привычно забитую разорванными мыслями о рыбалке и родных болотцах. Никто особо не удивился. Только Магомедов, странно улыбаясь, стал вдруг бегать, наматывая круги вокруг сарая, поплевывая по сторонам, пока, в изнеможении и слезах, не рухнул в траву.