Игната похоронили рядом со взлетной полосой, под уныло-чарующее горловое пение Сидоренко. В могилу положили несколько деталей от «Ильи Муромца», которые Бубов при своей бестолковой жизни особенно уважал. Генеральский стакан с водкой поставили на телевизор в память о благополучно ушедшем товарище. Время от времени в стакан попадали мухи, инстинктивно тянувшиеся к выветрившемуся алкоголю. Из под слоя погибших мух тихо сиял золотой орден-звезда.

Штернфельд, удивившись, отметил, что нелепо-логичная бубовская смерть не вызвала в нем никакого отклика — ни печали, ни страха, ни жалости. Подумалось, что это событие по сути своей ничем не отличается от других — например, от очередного похода Магомедова к Люськам или от перетаскивания поршневых колец «Ильи Муромца» в конец взлетной полосы. Как-то незаметно, исподволь все стало для него одинаковым, и Штернфельд больше не выставлял оценок происходящему вокруг.

Стало легко, просторно. Всепоглощающее, свободно-радостное равнодушие затопило собой всю степь. Штернфельд внутренне парил. И почти не вспоминал про Северный полюс.

В свой очередной и, как потом выяснилось, последний приезд полковник собрал всех и подчеркнуто буднично, сухо объявил, что возможности увидеть Северный полюс у них практически не осталось и что теперь, по прошествии лет, вся эта затея выглядит весьма сомнительно. Кроме того, выяснилось, что никто из них, теперь уже троих, не обладает необходимыми для видения полюса способностями. Видимо, при отборе были допущены ошибки. В общем, если и остался какой-то шанс, то самый микроскопический. Поэтому можно было расходиться. Как выразился полковник, «не смею задерживать». Правда, все они могли остаться здесь и просто жить на казенном довольствии, ведь они, дескать, это заслужили. Штернфельд заметил, как странно помолодел их загадочный куратор.