Через несколько месяцев Штернфельд, прогуливаясь по степи вдалеке от сарая, набрел на обглоданный зверьками и выбеленный ветром скелет, застывший в ползущей позе, навеки устремленный к полюсу.

Остались вдвоем. Разговаривали мало, хотя чувствовали себя почти братьями. Каждый существовал в своем параллельном пространстве.

Магомедов неделями пропадал в деревне. Как-то раз пришел и с порога сообщил, что собирается вскоре совсем туда переехать и жениться сразу на всех деревенских бабах. Пора, мол, образумиться, остепениться. И вдруг, впервые за все эти годы, серьезно и грустно сказал:

— Не получается. Я хотел, но — не получается. Да… Вот так. — И опять вернулся к своему привычному разухабистому образу, заржал, влил в себя водки, сморкнулся на пол.

— Спасибо тебе, — непонятно почему сказал Штернфельд.

Несколько суток гуляли в деревне на магомедовской свадьбе. Бабы сидели рядком. Магомедов орал, смеялся, плескал водку на стены. Почтенные, уважаемые деды валялись тут и там на полу, пьяные. Штернфельд, притоптывая, плясал. Вспомнил даже несколько своих диких летчицких песен, спел. Кто-то спал, кто-то икал. Заходили собаки, жрали объедки. На дворе кому-то проломили колом голову. По деревенским улочкам разливалось спокойствие. Штернфельд, не попрощавшись, ушел к себе, к сараю, к «Илье Муромцу».

Недели, месяцы проходили в упругой пустоте. Дни уже ничем не отличались от ночей, сон — от бодрствования, и мысли крайне редко посещали штернфельдовскую голову.

Зайдя как-то раз в кладовку, он обнаружил, что запасы продовольствия, еще недавно казавшиеся безграничными, необъяснимо подошли к концу. В углу валялись только пакет заплесневевших сухарей, полупустая консервная банка и недопитая еще Магомедовым водочная бутыль. Сделав вид, что ничего не случилось, Штернфельд пошел спать.