Полковник помолчал, потом по очереди обнял каждого и ушел, но на этот раз не к станции, как всегда, а в противоположную сторону, вглубь степи.

Штернфельд подумал, что, конечно, можно было бы и вернуться в город. Там остались распухшие в процентном выражении банковские счета, квартира, улицы, аэропорт, самолеты и кабаки. Но здесь были степь, «Илья Муромец», взлетная полоса, Николай Степанович и Магомедов. Штернфельд не видел никакой разницы между этими двумя положениями, и усилия по возвращению в город показались ему бесполезными.

Известие о том, что теперь, судя по всему, увидеть Северный полюс не удастся, вызвало у Штернфельда легкую грусть. Все-таки, ему почему-то хотелось посмотреть на трепещущий красный флажок посреди пустого белого пространства — или как там на самом деле выглядит Северный полюс. Но уже через час он перестал думать на эту тему.

Магомедов вел себя так, словно бы ничего не произошло: хлестал водку, рыгал. Побежал в свою веселую деревеньку, к бабам, насвистывая, кувыркаясь в траве.

Сообщение полковника подкосило Николая Степановича. Стало некуда жить. То, чем он держался — безумно-мистические, слезливые надежды — рухнуло. Сразу после ухода полковника, ничего не слыша и не видя вокруг, завалился спать, боясь остаться в сознательном состоянии наедине со страшной новостью. На следующий день, когда тяжелый, полукошмарный сон исчерпал сам себя, долго сидел молча, сжав все, что можно сжать — губы, зубы, кулаки, колени. Потом стал выть и тихонько, жалея себя, стукаться головой о бревенчатую стенку. Штернфельд отсутствующе смотрел на облака. Магомедов где-то вдали брал от жизни все, что могли дать ему бабы.

Николай Степанович не мог больше все это терпеть. Николай Степанович, шатаясь, вышел из сарая. Николай Степанович лег на траву и по-пластунски, истово пополз. Сначала его ползучий последний путь кружился вокруг сарая, но вскоре устремился куда-то в степь, в любимом северном направлении. Ненадолго остановившись, Николай Степанович в последний раз огласил скорбно-безразличный мир своим смертельным горловым пением, в котором навсегда запечатлелись его страсть, печаль и отчаяние.