Непривычно много, озираясь, гулял, трезво и настороженно просиживал ночи в заведениях, настойчиво спал, теряясь в часах и минутах.

Не было никакой нужды работать (как, в общем-то, и уходить из летчиков), но, повинуясь какой-то малозаметной дисциплине, все-таки устроился сторожем на склад пододеяльников — сутки через трое, за сущие копейки. Когда оформлялся, в отделе кадров сказали, что зарплату платят редко, зато пододеяльники можно воровать в любых количествах.

Труднее всего давалось трехчасовое ничегонеделание. Стоило только начать (Штернфельд тренировался обычно во время дежурств, страшными снежными ночами) — как сразу накатывало желание подвигаться, покататься по полу, подраться с кем-нибудь или выстрелить из табельного оружия. Мысли, несвойственные повседневной жизни, струились, цепляясь одна за другую, замысловатыми цепочками. Хотелось одновременно спать и скакать, сморкаться и любить. Правда, иногда Штернфельду удавалось тупо уставиться в стену и замереть, отключившись от привычных, как тележное колесо, ощущений. В такие моменты становилось интересно, как-то по-новому. Впрочем, длилось это недолго. Проходили томительные три часа — и, ура, можно было привычно чесаться, пердеть, совершать поступки, делать серьезные выводы.

Иногда на службе, среди пододеяльников, снились транспортные самолеты — взлетающие, совершающие посадку, гибнущие в катастрофах, перевозящие воинские части, гробы, фермы железнодорожных мостов, годовые запасы продовольствия. Правда, Штернфельд не особо об этом задумывался. И очень быстро и безвозвратно утратил свои когда-то выдающиеся летные навыки.

Нельзя сказать, что Штернфельду нравилась или не нравилась его новая жизнь. Просто он слегка отчужденно и по-деловому смирился с туманными, но, видимо, необратимыми изменениями, и спокойно наблюдал за течением себя и событий.

В разгар весны, вне всяких признаков, как-то само собой оказалось, что надо бы уже ехать на Базу полярной авиации.