И он снова тяжело вздохнул.

— Кто? — переспросил голос, который сначала показался сильно ошарашенным, а потом тут же снова заспешил, не предвещая ни продолжительного, ни доброжелательного разговора.

— Инфант… — подтвердил Инфант уже совершенно обреченно.

Я взглянул на него, склонившегося над трубкой. Может, зря, подумал я, может, ни к чему этот звонок. Потому как для меня душевное благополучие моего Инфанта было куда как важнее, чем любая белобородовская теория. Потому что Инфант — не какой-нибудь Джордано Бруно, в конце концов, и не должен он гореть на огне женской инквизиции ради научных теорий. Пусть даже самых смелых и отчаянных.

Я уж хотел прекратить Инфантовы истязания, но не успел.

— Кто-кто? — не разобрался женский голос в трубке.

— Му-у-у… — не выдержав пытки, промычал в трубку Инфант. Во-первых, потому, что не знал, как по-другому о себе напомнить, а во-вторых, потому что он вообще так обычно чудил, наш Инфантик.

— Ах, так это ты… — сразу догадалась Инфантова абонентша. — Тебе чего, а то у меня рыба на сковородке подгорает. — Потом она еще задумалась, но совсем коротко. — И вообще, знаешь, — сообщила она голосом, который просто на глазах набирал силу и уверенность, — не звони мне больше, у меня и без тебя дел по горло.

— Никогда? — попытался уточнить педантичный Инфант, но не успел. Так как ответом ему раздался сначала щелчок брошенной трубки, а потом почти сразу короткие, безразличные, совсем не похожие на женский голос гудки.

Мы все замолчали, а Инфант особенно интенсивно. Чего-то, похоже, ничего у него не выходило сегодня.

— Бывает, — утешил я Инфанта. — К тому же рыба на сковородке… Серьезная вещь, куда нам против рыбы.

— Да… — покачал сочувственно головой Илюха, — не получается опрос общественного мнения. Не хочет общество опроса. Ни твоего, Розанчик, не хочет, ни твоего, Инфантище.

И мы помолчали снова.