Он все говорил и говорил, Инфант все слушал и слушал, а я все смеялся и смеялся, но пока лишь про себя. Впрочем, я намеревался скоро вынести свой смех на поверхность.

— Непонятно… — в результате тяжело выдохнул Инфант и впервые за вечер приподнял на нас свои тоже тяжелые вопросительные глаза. Чтобы мы наконец смогли заглянуть в них, так как они, как известно, зеркало души. И мы, конечно, заглянули.

Что сказать… Разочарованная у Инфанта оказалась душа, во всяком случае, со стороны глаз. Разочарованная, опустошенная, не верящая никому и ничему. Одним словом, вполне нигилистическая душа. Можно было, конечно, попытаться разобраться в ней — но зачем?

— Непонятно, — задумался вслух Инфант, — почему она решила с тобой снова, того… завтра… еще раз… если ты был ей так противен? — Он опять задумался. — До омерзения противен… — А потом задумался еще. — До тошноты, до рвотного рефлекса, до родовых спазмов, до эпилептического удара, до…

Видимо, он долго хотел перечислять, нагнетая метафору, но Илюха его притормозил.

— Хорошо, Инфантик, — сказал он по-доброму, — не возбуждайся, вопрос твой принят. Дотерпи до ответа.

И Инфант хоть с трудом, но дотерпел.

— Ты чего не понимаешь? Это же и ежу ясно: я настолько ей не пришелся тогда, что она меня начисто из своей памяти вычеркнула, даже следа не оставила. Именно в соответствии с моей теорией. Настолько не оставила, что теперь можно заново попробовать. Или, иными словами, второй шанс у меня появился. Сечешь, как механизм этот работает?

Все задумались. Все, за исключением меня и Илюхи. Потому что Илюха вообще никогда не думал, у него все естественно вместе с дыханием выходило. А мне точно незачем было — я только следил за развитием сюжета и посмеивался про себя беспечно. А вот Инфант думал и думал, и проявлял настойчивость, но, похоже, не особенно у него получалось.

— Видишь ли, Инфант, — снова поспешил ему на подмогу Илюха. — Видишь ли, как получается.